Клайв Стейплз Льюис. Чудо -
30 >
добра?
На самом деле, к великой своей чести, помнят не все. Философия их
нечеловечна, но сами они -- люди. Завидев неправду, они отбрасывают свои
теории и говорят, повторяю, как люди, и люди благородные. Они лучше, чем им
самим кажется. А когда все спокойно, они пытаются как-то свести концы с
концами.
Рассуждают они примерно так: "Нравственность (или "буржуазная мораль",
или "условная мораль", или "обычная") -- конечно, иллюзия. Но мы обнаружили,
какое поведение помогает выжить человеческому роду. Не принимайте нас за
моралистов! У нас все иначе!" -- и так далее, словно это хоть сколько-нибудь
меняет дело. Это помогло бы, если бы мы доподлинно установили, во-первых,
что жизнь лучше смерти и, во-вторых, что жизнь наших потомков не менее важна
для нас, чем наша. Однако и то и другое -- нравственные суждения, и
природоверие их не объяснит. Конечно, мы чувствуем, что это верно; но
природоверие велит нам считать, что такие чувства никак не соотносятся с
истинностью. Быть может, мой альтруизм -- как мое пристрастие к сыру. Если
он не убыл от природоверия, я ему подчиняюсь; если ослабел -- я лучше
потрачусь на сыр. Нет никаких особых причин потворствовать ему. Природоверы,
разрушившие в понедельник мое уважение к совести, не вправе требовать, чтобы
во вторник я снова ее почитал.
Итак, выхода нет. Если мы не откажемся от нравственных суждений,
придется верить, что совесть внеприродна. Она имеет смысл и цену только в
том случае, когда в ней хотя бы отражается некая абсолютная нравственная
мудрость, существующая сама по себе, а не порожденная внеразумной и
вненравственной природой. В предыдущей главе мы признали сверхъестественным
источник разума, в этой -- признаем таким же источник идей добра и зла. Если