Джек Лондон. До Адама -
97 >
членением и гибкой интонацией, которая то повышалась, то понижалась:
<А-банг, а-банг! А-банг, а-банг!> И все Племя, каждый из нас, минуту назад
ощущавший себя совсем отдельным и независимым, все мы уже подчинились
этому ритму, и уже приплясывали, и пели единым хором. Одна из любимых
хоровых песен звучала у нас примерно так: <Ха-а, ха-а, ха-а-аха!>, а
другая следующим образом: <Э-уа, э-уа, э-уа-ха!>
Так, невероятно гримасничая, прыгая и вертясь, мы плясали и пели в
мрачных сумерках первобытного мира. В этой самозабвенной пляске сразу
глохли наши смутные мысли, нас охватывал единый бешеный порыв, мы доводили
себя до исступления. Наш гнев против Красного Глаза исчезал, растворяясь в
искусстве, и мы вопили диким хором, пока ночь не напомнила нам о всех
своих ужасах. Тогда мы, тихо перекликаясь, стали расходиться по своим
пещерам, а на небе уже высыпали звезды и спустилась тьма.
Мы боялись только темноты. У нас не было и понятия ни о религии, ни о
мире незримого. Мы знали лишь реальный мир, боялись только реальных
существ, реальных опасностей, хищников из плоти и крови. Темнота страшила
нас именно потому, что это было время хищников. Под покровом мрака они
выходили из своих логовищ и бросались на нас, оставаясь сами невидимыми.
Вполне возможно, что из страха перед живыми существами, скрывавшимися
во мраке, и зародилась впоследствии боязнь могущественного незримого мира.
По мере того как возрастала способность воображения и усилился страх перед
смертью, человек стал связывать этот страх с темнотой и населять ее
духами. Я думаю, что зачатки именно такого страха перед темнотой были уже
у Людей Огня, однако причина, побуждавшая нас, Племя, прерывать наши песни
и пляски и кидаться к пещерам, была совсем другая, а именно старина