Джек Лондон. До Адама -
23 >
придать новый смысл посредством прилагательных или наречий. Эти изощренные
приемы речи еще не были изобретены. Вместо того, чтобы оттенять всякий раз
по-новому какое-либо существительное или глагол прилагательным или
наречием, мы окрашивали, определяли свои звуки-слова интонацией,
изменениями в долготе и высоте, убыстрением или замедлением. Значение
какого-либо звука изменялось, оттенялось в зависимости от того быстро или
медленно он произносился.
Мы не знали спряжений. О грамматическом времени мы судили только по
контексту. Мы говорили только о конкретных вещах, ибо мы и думали лишь о
конкретных вещах. В огромной мере мы прибегали к пантомиме. Какая-либо
даже элементарная абстракция фактически была за пределами нашего мышления;
и когда кому-либо приходило в голову что-либо отвлеченное, ему было
невероятно трудно передать свою мысль своим ближним. Для этого не было
звуков. Он должен был выходить за пределы своего словаря. В том случае,
когда он изобретал новый звук, никто из окружающих этого звука не понимал.
Изобретателю ничего не оставалось, как прибегнуть все к той же пантомиме,
жестом поясняя свою мысль, где это возможно, и все время повторяя
найденный им новый звук.
Так разрастался наш язык. Располагая ничтожным количеством звуков, мы
были как бы связаны и в своем мышлении; при появлении новых мыслей всякий
раз возникала необходимость и в новых звуках. Бывало порой, что нам явно
не хватало звуков, чтобы выразить какую-нибудь абстракцию (смею вас
заверить, достаточно смутную), и растолковать ее окружающим мы были
бессильны. В общем, язык в те дни развивался очень и очень медленно.
О, мы были удивительные простаки! Но мы знали уйму всяких вещей,
которые никому не ведомы сегодня. Мы умели двигать ушами, настораживать их